?

Log in

No account? Create an account

Nothing


Tanz der Grausamkeit

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *
* * *
я хотел бы не тлеть, а гореть, не любить - так страдать, разрывая на части себя у подножья кроплёного кровавыми брызгами камня. Я хотел бы лететь или, если нет крыл, то стремительно падать... С воплями падать!
Земля, как близко земля... Всегда не хватает секунды, чтоб напоследок вдохнуть чистый воздух, пьяный ветрами.

я хотел бы бежать, словно загнанный зверь или, если ты рядом, то выть и царапать когтями. Я не пёс и не вижу во сне мягкий коврик у ног, твоих ног, которые я пришёл целовать перепачканными кровью губами. Алой кровью из диких лесов.

я забрал все закаты и Ночи в тревожной тиши, остальное разделишь с друзьями. Друзьями, идущими рядом с тобой. Серость дней, затхлый воздух квартир, тихий сонный покой - они всем так нужны, но я чувствую боль.
Боль, растущую где-то внутри. Ты закрыла глаза и шепчешь: "Молчи", "Разве мало быть рядом с тобой?". Это боль.

Моя сладкая боль.
Current Music:
Pink Floyd - Nobody Home
* * *
Зовут меня по-разному, и даже я не знаю собственного имени. В детстве меня звали Григорием, а в школе - совсем по-другому...

Родом я из маленького городка, название которого затерялось в моей памяти, как и сам городок, затерявшийся в забайкальских степях. Две улицы, школу, детский сад и пекарни давно занесло степной пылью, а завод, наверное, так и стоит посреди всего этого бедлама одинокой страшной крепостью.

Детство моё было летом. Огромным, нескончаемым летом, выцветшим от ослепительного света солнца и пропахшего мотоциклетным бензином. Оно заржавело и стёрлось из моей памяти, почти всё, вместе со всеми обитателями этого странного городишки, выросшего вокруг завода, добывающего какую-то радиоактивную гадость.

А кроме завода не было ничего - лишь пустая степь на километры кругом, и всё, что я запомнил - рёв мотора отцовского урала, дорожную пыль и отцовские руки, измазанные в масле.

Помню тот день, когда мы покинули вечное лето, покинув этот дряхлый городишко с его тихими жителями, страдающими от рака. У нас было много знакомых, но на дороге в тот жаркий день сидела лишь полосатая кошка, смотревшая нам в след.

Вот моя история.
* * *
Иногда в переходах, аллеях, альковах - странные люди, прекрасные люди, как тени и шёпот травы.
Странные сны, прекрасные сны, будто пляшешь кровавые танцы с волками под серебрящимся серпом растущей луны. Странные сны, жаркие сны.

Он приходит под утро и говорит: "Потерпи", на перегибах путей - переломах дорог от зимы до весны, в дрожащих венах бурлящей полночи багровой крови. Страшные сны, манящие сны.

Ты открываешь глаза, чтобы снова закрыть, задёрнуть, зашить, оторвать, наконец-то забыть: столбики чисел по грязной бумаге, рваные раны над нежною гладью спины - моря-океаны, лица, шаги. Пряные сны, кровавые сны.

Ни веры, ни цели, ни даже желания - быть. Всё, кроме Ночной темноты и звёзд в темно-синем сияньи растущей луны, в шагах и мерцании глаз, всю жизнь бы не жить, а, закрывши глаза, смотреть свои сны. Странные сны. Прекрасные сны.
Tags:
* * *
 Друзья существуют лишь для того, чтобы когда тебе одиноко, вдруг набрать заветные числа, медленно мигнуть, разрывая сердце каждым гудком и вдруг, услышав щелчок, выдержать паузу и хрипло проскрипеть: "Ну... Привет...", а в ответ слышать недоумённое молчание.... Друзья для того, чтобы холодной летней Ночью вдруг ответить, не смотря на неловкое молчание: "Сладких Снов..." и добавить, подумав: "Спасибо... Без Тебя совсем никак... Понимаешь?", послушать молчание и повесить трубку.

Ведь завтра будет Солнце, будут дороги, будут рельсы без конца, люди, звёзды, пыль, шаги, вода по тротуарам. И вот ты, стоя у перрона вдруг повернёшься и скажешь какому-то чудаку, разглядывающему частокол шпал: "Ну... Привет...".
Tags:
* * *
* * *
Холодные жала рельс протыкали серый горизонт, безразличные, жёсткие, вечные... Мы шли по косогору, отсыпая щебень тяжёлыми подошвами сапогов, и в морозном воздухе стояло наше тяжёлое дыхание: хриплые, усталые вздохи прошедших немалые мили людей. Мы совсем обессилели после подъёма, и теперь сидели у насыпи: Грегор лениво потягивал горький, ароматный, пряный дымок, а я ковырялся мизинцем в дырявой подошве армейского сапога.

Мы давно забыли о том, что такое страх, без карт и компаса пробираясь на запад, где смолят торфянники и пылает солнце. Мы не помним усталости, теперь есть только времена, когда тело, этот отлаженный механизм из поршней, втулок и шестерней вдруг останавливается, дыша грязным паром, и не может идти...

Голод - теперь это шутка: мы могли есть всё, что попадалось нам в руки, и наши желудки, подобно огромным, ненасытным котлам с безразличием принимали это, превращая плоть в огонь.

Мы не знали сколько позади: времени больше нет. Когда-то мы отправились из Краго, и с тех пор прошли дни, месяцы годы. Нам всё равно, ведь мы бездушные, холодные машины, я и Грегор. Мы - это пугающие механизмы из злобы, усталости и упорного желания идти дальше.

Грегор всегда молчит, но я знаю, что жизни больше нет, смысла у этой игры тоже нет больше. Есть дорога - вот всё, что я знаю. Не ошибитесь, выбирая её.
* * *
   Бывало, уколовшись этой дрянью, мы забирались на деревья, растягивались по ветвям, руками и ногами убегая по толстым, упругим сучковатым отросткам, и щекотали пальцами листочки...

   В наших блестящих бездонно-чёрных зрачках, широких как чёрные дыры, отражалась вселенная, плыла переливами звёзд по нервам в самый мозг, взрываясь мириадами приступов боли, разгораясь счастьем где-то в затылке...

    Потом Грегор медленно тянулся, и срывал с неба пару звёзд, роняя их из дрожащих пальцев. Он брал их в ладони, а потом сжимал, и они с хрустом ломались, оставляя капли света на его обожжённых от вмазок руках.

   Тогда мы брали сачки и собирали все звёзды, бегая по поляне и смеясь. Бывало, на небе совсем не оставалось созвездий, а мы, довольные и разгорячённые таким весельем, падали на траву, бросали в вёдра весь собранный урожай, и плясали, выдавливая звёздное вино.

    Потом Грегор и Плошек Вопх набирали полные ампулы звенящего небесного молока, и ложились в траву недалеко от меня. Утро приходило неожиданно, словно студёный удар росы в лицо...

    Мы расходились с поляны счастливые, понявшие ещё какую-то маленькую, но важную частичку себя. Расходились, пока весенний ветер не нанесёт ещё светлячков на бездонное корыто небес, а потом Грегор звонил мне и говорил: "Ну что, Гворцек, на охоту за кайфом, а?".
* * *
    Бывают же люди, что Солнца: приходят, и чувствуешь свет. Бывают и Тени в альковах, холодные, тихие, блеклые.

   Бывают такие, что шёпот в аллеях, иные грозою по крышам домов... Ещё были люди, прозрачные, с ветром на крыльях, и звонки как струн перебор...

   Бывало, приходят - уходят, бывало, остались на чай. А кто-то надолго остался, вон там, в уголочке лежал. Бывало, мы пели, грустили, смеялись и лили вино. Потом были утра, дни, Ночи - неслась круговерть за окном.

   И кто приходил, чтоб остаться, бывало, мне клялся вовек делить на двоих все закаты - такой уж он был человек.
   Мы пели, смеялись, летали, но вот в один день он ушёл, оставив мне звёзды на тёплую память, холодных небес ореол.

   Теперь полумрак тихих комнат - единственный друг в вечерах. Заснуть, не проснувшись - вот та ещё радость, забыться навеки во снах.

   Когда вдруг угаснут закаты, закрой за собою окно. Останься, присядь, завари себе чаю, с Тобою совсем не  темно...
* * *
Ночной холод, пустота и Тишина... я всегда был их частью, и всегда буду. Дорога без конца, потому что нет конца у пути, который никто не может пройти.

я никогда не любил по-настоящему ни одного человека, и не надеялся полюбить... мне нравится идти узкой тропой в Тёмную даль, и мечтать о будущем, в котором меня нет...

Раствориться в темноте и холоде где-то на полдороге, чтобы никто и не заметил потери, и это прекрасно, такая жизнь по мне...

Tags:

* * *
А я бы просыпался с утра, когда солнце ещё не взошло, но небо уже отсвечивает нежной лазурью. я бы наливал себе молока, и мокал в него сладкую в этот час луну, а потом откусывал бы кусочек. А когда пришли бы из милиции, я бы не сознался, что это я.

Ведь в нашей замечательной, красивой, лучезарной стране запрещено кусать светила и отождествлять былое! За это в книжке есть статья...

* * *
* * *
[16:37:39] gotham[48]: Как там линия?

[16:37:44] cs: хз

[16:38:35] gotham[48]: Вчера Вадим выровнял до асимптотической параболы. Сегодня приезжал губернатор, и сказал, что пайка не будет ещё полгода. Ему не нравятся наши асимптотические полупериоды.

[16:39:44] gotham[48]: Вадик с Юрой сегодня весь день пили в лаборантской, пока велосипед не увидели, потом мы их оттуда с химиками из прикладного вытаскивали.

[16:41:07] gotham[48]: У нас тут, между прочим, полупериод обычно, так что ничего, а как линия выходит на смежку из четвертей, так эти глюки и ползут из-за Чёрной Двери. Так что на четвертных никто не пьёт: никому не хочется от этих глюков отбиваться.

[16:42:52] gotham[48]: Мы это поняли где-то на второй прогонке. Тогда у зав. лабораторией гиперболической развёртки сын родился, и они все по радости набрались. А как испытания пошли, так и полезла всякая дрянь из-под Чёрной Двери.

[16:43:24] gotham[48]: На силу отбились мы тогда, даже договорные из бухгалтерии с подствольниками бегали за мшистыми кротами.
* * *
Это что, запеканка? Подавай сюда: мы люди простые, покушать любим! А уж запеканку-то чего б не откушать? Вот и откушаем, не будем прошлое вспоминать... Прошлое-то? Ну раз спросил, так слушай.

Был у нас в гараже один парень, очень запенканку, значай, любил. Как придёт на работу, машину свою выкатит, зальёт трихобола в бак, и давай запеканку есть.

А однажды приходим, а его нету, и машины его нету, одна запеканка по смывной решётке размазана, да следы чьи-то к воротам ведут.

Ну, мы вызывали служащих, мол так и так: был и нету, запеканка одна. Они искали его, искали, да и не нашли. Так бы мы и похоронили парня, если б во прошлом месяце не явился он, весь испачканный в какой-то дряни.

Явился, значай, стоит перед входом в гараж и молчит. Ну, мы его быстро в мойку, а потом разжижителя кружку и в тёпленькое. Тут-то он и начал болтать.

Говорит, мол, ел запеканку, не трогал никого, и тут слышит, будто шепчет ему кто-то. Да не просто так шепчет, а зовёт, манит, значай... Ну, он глядь в запеканку, а там гриб говорящий, Гришей зовут. В общем, гриб ему так по-дружески и говорит: "скушай-ка меня, товарищ механик судоремонтного цеха тертьего разряда, не пожалеешь". Ну тот, не будь дураком, взял и кусил - в детстве, наверное, родителей не слушал, зараза, что кусать всякую пакость не стоит.

И что ты думаешь? Кусил он тот гриб, да и померкло всё, как гнутиком по затылку вдарили. А очнулся он на шоссе, в каком-то месте диковинном... Шоссе то, значай, всё сплошь из вермишели, уходит за горизонт. И небо, небо было, значай, как сырная корочка на его любимой запеканочке. Ах, да, ещё вокруг грибы росли, те самые, говорящие Григории.

Ох и навидался он, пока шёл по тому шоссе! На третий день, когда голодуха попёрла, схватил говорящий гриб и давай его жевать. А тот хохочет, брыкается, ёрзает - ну никак не поешь нормально. И только он подумал о том, как видит мистера Кенгуру. Да не простого кенгуру, а из томатной пасты с эфельбреккерами по бочкам.

Кенгуру его, значай, и вывел оттуда, к семидесятой автостраде. А там его, беднягу, подхватили асфальтщики, да сдали в дурку. Лечился он, долго лечился, а потом как снова грибы видеть начал, так и сбежал к нам. Ну, а мы что, ребята простые, нам не привыкать: Евстеич вон, с третьего цеха, судоремнтный механик четвёртой категории, а тоже как холерки хряпнет, всё мертвецов видит. И всё бы ничего (эка невидаль, мертвецов смотреть, они тут у нас частые), да вот любит Евстеич амлеты... Всё у него мертвецы амлетные какие-то получаются, уж и не выговоришь, страх какой.

Он, значай, глючь, а нам этих амлетных мертвяков потом мётлами автоматизированными четвёртого класса точности разгоняй.
 
Вот такие дела.
Уж и не удивляемся ни чему.
* * *
Чай вот закончился... Ну что я не сплю?..
Кто эти люди? Зачем небо в лужах?...
Ещё хоть чуть-чуть постою на краю,
Ни небу, ни аду отныне не нужный.
* * *
Всю зиму можно проспать, чем я, пожалуй, и займусь. Открывать глаза по утрам, и идти в университет, смотря в пустые глаза уставших от жизни людей. Можно брести по холодной улице, разговаривая с "друзьями", и иногда ловить себя на том, что с трудом сдерживаешь храп. Можно сидеть на лекциях, и думать, что жизнь - просто дурной сон.
Можно корить себя за лень, оправдываться тем, что ты личность незаурядная, и внезапно просыпаться на секунду, всплывать на поверхность, вдыхать свежий морской воздух, и снова тонуть в череде неприятностей, проблем, неурядиц.
Можно, в конце концов, приходить домой, заваривать крепкого чая, и с ужасом понимать, что стоит лишь зайти Солнцу, как все сны развеиваются, и ты смотришь в глаза жизни... Собственной жизни, что тянется всего несколько часов в день, чтобы затем снова уйти за огромный бардовый занавес тревог и забот...
И всё-таки, она стоит того, ведь правда?
* * *
Сегодня утром я проснулся, и была суббота, и комната была холодна, как будто наступила зима. Открыв глаза, я удивлённо обнаружил, что всё вокруг заполняет густой туман, источающий мокрые болотные запахи, а из глубин его доносилось странное сопение и булькающие звуки. Солнце всё не хотело всходить в окне, которого не было видно, и мне становилось по-настоящему зябко лежать тут, укрытым промокшим пуховым одеялом, которое за ночь запорошило гнилой листвой.

Приподнявшись на ноющих руках, я аккуратно сел у края кровати и поддёрнул одеяло повыше: от ледяного утреннего сквознячка по всему телу побежала внезапная дрожь, до боли пронизывающая каждую частичку замерзающего тела. Потирая руки, и дыша в ладошки, я осмотрелся: за ночь потолок порос деревьями, и люстра превратилась огромный пластиковый куст, опутанный вьюнком. Перед кроватью стоял табурет, а на нём холодно поблёскивал хромированный кофейник, дышащий ароматным паром, тарелочка с овсяным печеньем и две маленькие кружки из белого фарфора.

Это было странно, очень странно, и я начал подумывать что схожу с ума, потому и взял любезно оставленный кем-то завтрак. Стоило мне откусить печеньку и отпить крепкого, чёрного как гудрон, кофе, и тепло приятной волной разбежалось по телу. "Что ж, - подумал я - в конце концов, здесь хорошо и тихо, да и кормят просто превосходно" - и вспомнил обычный завтрак в своей однокомнатной квартире на окраине Хабаровска: чай, бутерброд с мороженным маслом или с жёсткой колбасой по торжественному случаю. Печенье и вправду было очень вкусным, а кофе горькими глотками обжигал нёбо.

Примерно на третьей или четвёртой печенюшке, я откинулся на спинку дивана и произнёс негромко, но с удовольствием в голосе: "Красота...". Под диваном послышался шорох, и чей-то скрипучий голос ответил мне: "Ага", а потом, выждав немного, собеседник добавил: "Дайте и мне немножко...". Я, не раздумывая, взял из опустевшей наполовину тарелочки печенье, и протянул под кровать. Неизвестный невидимым, но преисполненным силою, движением принял угощение, и начал хрустеть, причмокивая и рыча. Так продолжалось около пяти минут, после чего звуки смолкли, и тот же самый голос произнёс громче: "Спасибо. Отойди, я вылезаю".

Из-под кровати показалась чёрная рука, а за ней появилось нечто квадратное, поблёскивающее в неясном свете окружающего нас тумана. Вскоре, странное существо вылезло полностью, и я с ужасом осознал, что это не что иное, как большой, угольно-чёрный куб. Куб размахивал пятью руками, и переминался на трёх ногах, а длинным веснушчатым хвостом преспокойно поправлял серый цилиндр, интеллигентно красовавшийся на равномерно вздымающемся боку. Куб вежливо поклонился мне, сняв котелок и пригнув одну из непослушно перешагивающих ног, поправил погнутое пенсне на кривом носу, и представился: "Карл. Квадрат Карл. Квадратный Квадрат Карл, очень рад". Я хотел было и сам представиться, но Квадратный Карл громко кашлянул и вдруг, сделав серьёзное лицо, добавил: "Заканчивал бы ты баловаться стимуляторами, Петя, чес-слово, все печенюшки поел!".

Квадратный Квадрат серьёзно смотрел мне прямо в глаза, и слова вдруг замерли на языке, шершавым комком сползая обратно, предположительно в желудок. Тем временем, Карл снял цилиндр с колышущегося, словно чёрное желе, бока и переставил на верхнюю свою грань, резко начавшую при этом двигаться подобно своей боковой соседке.

Мы надолго замрели так, не говоря более ни слова. Небо серело, и воздух становился холоднее. Густой туман оседал на пол, который был захламлён осколками бутылочных стёкол и зарос лиловыми ракушками. Карл отвернулся, и медленно побрёл к платяному шкафу, с силой распахнул дверцу и скрылся в его тёмных глубинах. Тихо крикнула птица вдали, что-то хлюпнуло, залив воздух гнилостным смрадом, и мои веки, наливаясь тяжестью, медленно поползли вниз.

Вчера был вторник, значит, завтра суббота, и мне опять не нужно идти на работу. Мне вообще теперь не нужно никуда идти, ведь послезавтра тоже будет суббота, и после-послезавтра...

"Эй, Карл, подожди!" - крикнул я, вскакивая с кровати, и влетел в бездонное нутро платяного шкафа.
Current Music:
В голове шумит
* * *
* * *
Может ли дождь идти вечно? Что ж, похоже на то: тяжёлые капли били в распухшую древесину оконных рам с какой-то слепой, непонятной яростью. Две недели беспросветных ливней делали своё дело: улица за окном превратилась в бурную реку грязи, клокочущую порогами и водоворотами на кованных решётках городской канализации. Я со скукой смотрел на одно из таких таинственных завихрений на тротуаре у магазина "Стацек и сын", а нудный голос в трубке не унимался, с наигранной жизнерадостностью пытаясь всучить мне очередное модное развлечение:

- Послушайте, вы не можете отказаться: я вас уверяю, это всё, о чём вы могли мечтать...
- Вы не знаете, о чём я могу мечтать, и прекратите звонить мне, откуда вы узнали этот номер?
- Мне его дал Младек, ваш друг по клубу. Вы всё-таки подумайте, имплантация стоит всего шесть СОП, а что вы получаете взамен? Нет, только подумайте, за шесть СОП вы получаете целую реальность у себя в голове!..
- Реальность? Да плевать я хотел, прекратите мне звонить - устало бубнил я, не проявляя особого интереса к предложению звонившего мне не в первый раз молодого человека.
- Представьте только: женщины, страны, знакомства - всё это в виртуальной реальности нашего института исследований мозга...

Не боясь показаться грубым, я положил трубку, и откинулся на спинку кресла, которое успел загодя поставить у грязного окна. За окном расположился ночной Коздровице, утопающий в дожде: кривые стволы небоскрёбов, размокшие и набухшие от долгих дождей, кривые ленты улочек и редкие прохожие, натянувшие капюшоны до подбородка, чтобы не замечать хаоса, царящего вокруг. Глубоко вздохнув, я потянулся к столу, и нашарил рукою пышущую жаром кружку с кофе.

- Это, наверное, чертовски занятно,- полушёпотом я сказал самому себе и уставился в окно, где двое рабочих Института тащили через улицу ящик с подбородочным кремом.

Всё-таки, интересно: в Институте изобрели какой-то новый способ залезть в мозги к человеку. Горожане ставили импланты с завидным рвением, не спрашивая о побочном действии и возможных последствиях. "Всего за шесть стандартных единиц оплаты...", что ж, это заманчиво... Значит, каждый может купить себе такой и радоваться отдыху на солнечных островах Кальца, пока его тело пускает слюни в биокостюм и собирает импульсы от толстого кабеля, торчащего из затылка. Кажется, всего год назад улицы были заполнены Смыслунами: жалкими, худыми людьми, открывшими для себя сильнодействующий Смысл: наркотик, вызывающий просветление сознания, но убивающий человека за какие-то полгода. А теперь вот это... И ведь люди пользуются, им нравится дурманящая прохлада неизведанных миров...

Телефон на журнальном столике снова пронзительно зазвонил, но я даже не посмотрел в ту сторону.

- Тебе, друг, уже ничего не поможет, - прошептал я, и тело исполнилось холодным оцепенением, а мысли - чувством бессилия и какой-то безысходной грусти... - пора прогуляться... Да, друг, не пойти ли нам в питейное, к инженерам?

Я встал, чуть не разлив кофе, и направился к шкафу, где пылилось пальто, одиноко висящее на единственной вешалке. Накинув его, я бросил взгляд в разбитое зеркало, сказав с улыбкой: "Здрасть" собственному отражению, и, развернувшись на каблуках вышел из квартиры. Лестничная площадка была пуста. Из-за соседней двери слышался шум посуды и чья-то громкая брань (похоже, сосед опять пил, хоть и клятвенно обещал бросить это дело раз и навсегда: похоже, смерть сына недолго задержалась в его памяти), в подъезде пахло кислятиной и сыростью. Я медленно зашагал вниз по лестнице, стараясь не смотреть на стены, исписанные глупыми надписями.

Когда-то я и сам писал на них, но с тех пор многое изменилось: стишки, пусть и не без непристойностей, но довольно забавные, уступили место совсем уж откровенным скабрезностям, а за ними пришли слова, совершенно лишённые смысла. Когда-то обитатели дома писали о том, что вызывало в их сердцах радость, а в душе приятное томление... Впрочем, ничего не изменилось: закрылись заводы, и роботы заменили человека у станка; исчез голод, болезни, нищета. Казалось бы, светлое будущее, о котором все так долго мечтали, наконец наступило, словно тысячи детей, желавшие "мир во всём мире" получили своё. А потом всем вдруг стало скучно: труд исчез, отпала необходимость ходить на работу, и народ валом повалил в театры, трёхмерники и бюро путешествий. Люди ездили на Кальц, бродили по испепелённому материку, изучали дно океана, но и это вскоре всем наскучило. Все тайны были разгаданы, записаны и спрятаны в архивах, уходящих глубоко под землю. Люди просто потеряли смысл жизни, и вдруг ринулись искать его с помощью разных стимуляторов. Стены были исписаны названиями наркотиков, в то или иное время популярных среди обитателей подъезда, навсегда утерявших потребность в кумирах, любимых, друзьях. И вот теперь Институт предлагает самому прогуляться по миру собственной мечты...

Задумавшись, я вышел к вахте на первом этаже, где в кривой будочке, освещаемый тусклой спиралью, сидел на ящике из-под подбородочного крема сторож общежития Вжлекх Клаге, и с кем-то громко спорил. Подойдя поближе, я увидел Младека, знакомого по Клубу. Младеку было лет сорок, может чуть больше: худой, сутулый, он всегда ходил в протёртых на коленках кальсонах от биокостюма с вырванными компенсаторами и майке с эмблемой Института, размашисто раскинувшейся угольным пятном чуть левее живота.

- ... но вы привели её, я знаю, мне сказали... эм... Одни хорошие друзья мне сказали. - с раздражением и усталостью в голосе говорил Вжлекх.
- Всё врут эти ваши друзья, - защищался Младек, и аккуратно пятился к перегородке. - я вчера весь вечер был один, знаете, простыл после прогулок по этой расчудесной погоде, лежал и читал брошюры проекта "Забвение"... А вы ведь не знаете ничего про проект? Так сходите к лаборантам, всего шесть СОП и вас ждёт...

Младек не успел договорить, как увидел меня. Он ринулся напролом, бесцеремонно отстранив руку сторожа, и прошёл мимо, жестами призывая идти следом. Когда мы остановились у стенда по технике безопасности, он резко развернулся и выпалил на одном дыхании:

- Гворцек! Я вас искал!..
- Зачем же? - блистая спокойным безразличием спросил я, читая на выцветшем плакате надпись: "Storojne, krebec gvade lek!", предупреждающую об опасности очередного массового помешательства.
- Да, да, это замечательно, то что я вам сейчас расскажу, просто прекрасно... Постойте, вы же знаете про Институт и тот проект, который я курирую? - с неподдельным энтузиазмом тараторил Младек, и мне казалось, что он вот-вот начнёт подпрыгивать на месте. - Всего шесть СОП и вы...
- ... окажетесь в мире своей мечты, - повторил я набившую оскомину фразу, денно и нощно звучавшую из трубки моего телефона, - мне звонил ваш... друг. Знаете, мне надоело объяснять ему, что я этим не интересуюсь.
- Но ведь это чудесно... Всего шесть СОП! - не унимался он - Как это может не быть интересным?
- Мне не интересно, вот и всё - уже не скрывая раздражения пробурчал я - мне пора, до встречи.
- Постойте, постойте, не уходите, у меня есть кое-что для вас, вот. - переходя на шёпот сказал Младек и протянул мне свёрток.
- Что это? Я не интересуюсь Смыслом или Горячкой.
- Нет, это не наркотик. Нейростимулятор из института: у нас сейчас всего шесть капсул, и мне удалось стащить две для себя.
- Мне не нужно, правда. Вот что, Младек, идите домой и скажите своим друзьям больше мне не звонить.
- Гворцек, возьмите, и я отстану. Если вам не понадобится, перешлите мне на институтскую почту, она не проверяется.

Мне так надоел Младек, и я уже начал жалеть о том, что познакомился с ним, да и вообще о том, что записался в Клуб, когда Джуд советовала. Схватив свёрток, я молча направился к вахте.

- Этот парень просто псих - крикнул мне сторож, близоруко щурась в попытках разобрать моё лицо в непроглядной темноте коридора. - Представляете, вчера привёл аспиранток! Они весь вечер шумели и гремели посудой, а ещё музыка, эта ужасная музыка... Господин Чвакр Божик из сто-семнадцатой три раза спускался, чтобы пожаловаться мне, а я что могу сделать?

Я лишь сочувственно сказал "Да уж..." и побрёл вверх по лестнице. Питейная отменяется: настроение испорчено и никакая хорошая компания его не восстановит. Ступени противно скрипели под ногами, а перила грубо скрежетали под нажимом холодных рук. Штукатурка со стен давно осыпалась, до самого дерева. Казалось, что дому 48 по Костоцветной улице уже лет сто, хотя на самом деле все двести: в нём успела пожить ещё семья вампиров Струпцев, весьма зажиточная, нужно сказать, но вместе с тем ужасно охочая до чужой крови. Они держали в страхе всю улицу, и люди закрывали двери на два засова, а по ночам дежурили у кроватей своих детей.

С недавних пор необходимость закрывать двери отпала: все соседи были слишком ленивы, чтобы лазить по чужим жилищам. Положив свёрток на журнальный столик, я снял пальто и повесил его в шкаф, с грустью отметив, что делаю это, едва выйдя из дома, уже третий или четвёртый раз подряд. Похоже, это складывается в печальную тенденцию.

Усевшись в кресло, я взял в руки кружку с кофе, успевшим остыть за время моего отсутствия ровно настолько, чтобы радовать вкус, и посмотрел на магазин "Стацек и сын" на другой стороне улицы. Двое сотрудников Института пытались выловить из стремительного потока ящик из-под крема, зацепившийся за фонарь, угрюмой громадиной торчащий из непокорных вод.

Кружка приятно грела озябшие от сквозняка пальцы, но я поставил её на заляпанную кофе столешницу, как раз рядом со свёртком Младека. Кусок бумаги, пожелтевший и изрядно помятый, был свёрнут в небольшой комок. Кое-где были видны проступавшие на сальных пятнах надписи. Уставившись на свёрток, я долго думал, хочу ли открывать его... Прислушавшись к внутреннему голосу, понял: хочу, если это хоть как-то скрасит скуку.

Внутри бумажного кома оказалась яркая оранжевая пилюля, которую я после недолгого осмотра отложил на дальний край столика. Бумаги было слишком много, а значит, на ней вполне может оказаться инструкция или пояснение. И вправду, разгладив все складки, мне удалось разобрать неровный почерк:

" Это просто фантастика! Вчера второй испытуемый проснулся после двух часов действия препарата, и рассказывал невероятные вещи. Подобно своему предшественнику, сразу после приёма Грецер (так его, кстати, зовут) испытал приступы сонливости, после чего потерял сознание. Через несколько секунд пульс стабилизировался на 70 ударах в минуту, дыхание выровнялось, зрачки на свет не реагировали (однако, сужались или расширялись независимо от светового воздействия! Заметь, всё как говорил Персеп.).

Испытуемый очнулся после двух часов, и рассказал, что он жил в мире Эдогарел (так его называли на острове, где Грецер жил). Он поведал нам, что родился на ферме, где разводили Шорри (что-то вроде наших хохлаток), рос с отцом и матерью, а в возрасте 20 лет отправился воевать в один из миров враждебной им цивилизации. Во флоте (так он указывал род войск) он дослужился до чинового офицера, после чего ушёл в отставку и вернулся в Эдогарел, на свой остров, где и дожил до старости. Грецер умер в возрасте ста пятилесяти лет, после чего, по его утверждению, внезапно обнаружил себя в лаборатории Института.

Что удивительно, и это действительно заслуживает внимания, Грецер утверждает, что не помнил ничего о нашем мире, хотя кое-что, кажется, осталось, но забылось за детские годы. При пробуждении же память вернулась в течении двух суток, причём в полном объёме и без утери воспоминаний о сне.

Теперь послушай вот что: я приложил к письму две таблетки Циспиринга, чтобы ты сам мог попробовать. Одну оставь мне, я заберу её как только смогу. Вторую можешь выпить сам, но сначала выполни некоторые приготовления. Во-первых, тебе нужна полная тишина и недосягаемость. Это для твоей же безопасности, Младек. Ну, и во-вторых, горячая вода: одна или две кружки. Можешь выпить чая или отвара. Ложись на что-нибудь мягкое и положи таблетку под язык, а дальше всё сам увидишь!

Желаю удачи, напиши, как проснёшься. Дерек."

Протянув руку. взял оранжевую капсулу и долго вертел перед глазами. "Вот, теперь это..." - подумал я. Ведь и мне когда-то нравилось вот так вот проводить время... Однажды, когда мы напились до невменяемости, и бродили с Крекло и Бжеппом по ночным улочкам Коздровица, я встретил Джуд. Она работала в питейной, и в ту ночь вышла проводить одного из клиентов. Мы познакомились, и это стало началом самого счастливого этапа в моей жизни. Нам было хорошо, действительно хорошо вместе, и мы держались в стороне от всех стимуляторов и наркотиков, поток которых обещал затопить наш мирный городок.

"Смуглянка", "кетч", "роддо", "сыпь", "шест", "смысл" - чего только не было тогда: одно убивало, другое делало идиотами, третье вызывало бесплодие или ещё что похлеще... Тогда все этим увлекались, и даже институт силился придумать что-нибудь без страшного побочного действия... И вот он, встречайте: Циспиринг.

Мы жили в этой квартире, но тогда в небе за окном редко бывали облака, а дождь был приятной редкостью. Джуд любила стоять вот здесь, у подоконника, пить кофе с корицей и смотреть на улицы, залитые полуденным солнцем. Тогда нам всё казалось прекрасным, лёгким, сулящим великие возможности...

Но однажды Джуд не вернулась домой. Я долго бродил по улицам, заглядывая в каждую подворотню, проходя каждый переулок. Она лежала у выдачи почтампа, бледная, с остекленевшим взглядом. Белую кружевную блузу окрасило алое кровавое пятно. Её убили наркоманы, пытаясь собрать немного наличных на дозу то ли "шторки", то ли "прыжка"...

Я попытался успокоить разыгравшиеся чувства, и громко вздохнул, разгоняя боль в груди, но был не в силах справиться с гудящей пустотой внутри. Что ж, если этот мир уже не способен дать ничего, почему бы мне не попробовать? Всего два часа превратятся в жизнь, существование целого мира в безумном беге импульсов по горящим от напряжения нейронам... Плевать, если окажется, что через месяц принявший таблетку умирает или теряет разум, это не так уж важно... Это куда уж лучше, чем сидеть ночами перед окном и смотреть на дождь, заливающий крыши магазинов на той стороне Костоцветной улицы. "Всё лучше, чем без Джуд" - вдруг подумал я, и начал шарить по столешнице, ища Циспиринг. Схватив золотистую капсулу, я с облегчением поднёс её ко рту, намереваясь безотлагательно принять её и вдруг обнаружил, что держу пулю от своего пистолета...

Неожиданная идея, подобно вспышке молнии, озарила мои мысли, и через минуту пятизарядный Кест-17 уже холодил висок...

- Да, Младек. я нашёл лучшее лекарство от реальности, - с горькой усмешкой сказал я, вжимая курок в рукоять...

Был июль, и тополиный пух заметал белым снегом дворик за окном. Я сидел, развалившись в мягком соломенном кресле, возле балконной двери, и смотрел, как мальчишки за окном играют в салки, с весёлыми криками бегая друг за другом. На город опускался жаркий летний вечер, сулящий бессонницу и мучения от головных болей, но в действительности всё это мало беспокоило меня сейчас.

С момента пробуждения, я мало чем занимался: написал пару отчётов, побывал в нескольких институтах, и теперь, по указанию начальства, был оставлен в покое: уютная квартира, оплачиваемый отпуск на два месяца и регулярные встречи с родными, чтобы побыстрее вспомнить всё. Шеф говорит, что жизнь в Коздровице, прожитая за два часа глубокого сна, навсегда останется со мною, дополнившись воспоминаниями о настоящей жизни.

Но, знаете, когда за окном дождь, я смотрю на улицу, где у магазина "Гастроном" бурлят и плещут уличные реки... В такие часы я вспоминаю Джуд. А вчера с улыбкой заметил, как двое работяг несут, аккуратно ступая по мокрому тротуару, ящик из-под дешёвого портвейна "Звёздочка", пытаясь не утопить его в грязной воде... Таблетку от жизни придумать легко, но придумать таблетку для жизни ещё не удалось никому... Бедный, Младек, такой же глупый, как и шеф: знали бы они...
Current Location:
Кровать, 4 утра.
Current Mood:
sleepy Не спал всю ночь: писал.
* * *
(21:56:27) adelfos: gotham[48], разсказывай
(21:58:39) gotham: adelfos: Мы отплыли от Крептона 28го января, в полночь. Северный ветер крепчал, и мы приналегли на парус. Капитан указывал нам на крест в небесах, и мы дружно разошлись по реям и форс-круптам, чтобы посильнее натянуть паруса.
(22:01:46) gotham: adelfos: фок-рея сломалась на следующее утро, видимо солёная вода и ночной шторм сделали своё дело, а к вечеру штурман сказал, что крысы бегут с посудины, и что его этого пугает. Мы напились так, что Джек не мог связать и двух слов, всё звал блудницу Пэтти из Стэмпкирста, а я бродил у шкантика и высмеивал звёзды в холодном бездонном небе.
(22:04:45) gotham: adelfos: как выбрались, не знаю: когда кончился ром и солонина, мы перешли на виски и крыс. Когда кончились виски с крысами, мы открыли ящик с гашишем и, кажется, сьели старпома, но я не уверен, да и, чёрт подери, никто не уверен теперь: Хэнк ходил весь красный и похожий на квадрат. Мы ему так и сказали в одно распрекрасное утро, когда лёгкий южный бриз шевелил пену на гребешках волн: "Эй, Хэнк, что ж ты этакий франт, бродишь по полубаку и плюёшь за борт? Заборт этого не любит, Хэнк", так и сказали, а он плевать хотел, вот и сьели мы его, и косточки не оставили.
(22:05:44) adelfos: gotham[48], а ты в ручную набирай ;-) не хитри... глядишь и полегчает
(22:06:58) gotham: Вся правда в том, парень, что у меня с тех пор макушка-то и не в порядке: хожу, брожу, а кто я и где, да и зачем здесь оказался совсем не понимаю, вот такие вот дела.
* * *
Как хорошо быть человеком-из-Осени.... Стоит только подуть холодному ветру, как всем слышны твои шаги в утренней пустоте: легкие щелчки по мокрому асфальту, за которыми несётся вереница холодных дней, промозглых ливней и тлеющих позолотой листопадов...

И пусть, после ярких летних людей, одетых в красивые разноцветные одежды цвета облаков и моря, никто не замечает тебя, одиноко бредущего по опустевшей вмиг улице, но ты-то знаешь, что от Осени не убежишь. И теперь ты каждое утро просыпаешься с этой мыслью, заменившей прежнее уныние рассветной поры, и, скинув холодное покрывало грёз, устремляешься по влажным тротуарам навстречу мерцающему в дымке Солнцу.

Тебя радует морось, и холодные касания окрепшего ветра, но не поэтому ты идёшь, улыбаясь бредущим навстречу прохожим: просто впереди ещё многое и многое... Ты думаешь, как вернёшься на работу, или к учёбе, мечтаешь о тёплых объятиях ржавеющих троллейбусов, шуме голосов и улыбках друзей.... Тебе кажется приятным, что можно налить кружку крепкого ароматного чая с мёдом и, обхватив её ладонями, долго смотреть в багровую бездну, ощущая как по телу уже бежит тепло далёкого цейлонского Солнца, нежно согревающего молодые чайные листья...

Ты идёшь по старому, проторенному годами подобных прогулок, пути, и ты рад тому, что знаешь откуда и куда придёшь, каждый раз выходя из дома такими прекрасными Осенними утрами... Ты просто открываешь дверь, и делаешь первый шаг с улыбкой на лице, ведь в отличии от всех, ты отлично знаешь, что вся жизнь прекрасна именно своим закатом: огненным, терпким, полным грустной мудрости... Как эта Осень...
Current Location:
Ночь
Current Mood:
melancholy melancholy
Current Music:
Тишина, но Autumn - Осень Вечна
* * *
dwight: Ты ходишь в чёрном круглый год?
Ты КЛОУН, лузер и урод?
Тогда скажи себе: ну вот,
Я самый настоящий гот!

gotham: ну вот, Я самый настоящий гот! =)

* * *
Танцуй, дитя Луны и Звёзд! Танцуй, когда в Тебя кидают камни! Смейся, когда кричат и упрекают! Ликуй в тот час, когда все беды земные падают на твои плечи!..

И лишь когда мир превратится в бездонную пропасть Ночи, сядь у её края и тихонько заплачь...

Current Mood:
всё достало
* * *
* * *
Кажется, будто бы сейчас заговорит радиоприёмник, шипя и завывая частотами... Gutten Nacht... Hier ist Welle: Erdball...

Можно всю жизнь искать тишину, и прийти к старому, ламповому радио, сесть в темноте, закрыть глаза и, крутя ручку настройки, понять, что Тишины не бывает без шума...

Можно слушать белый шум в динамиках часами, стоит лишь представить, что слышишь голос вселенной... И это будет правдой, ведь все мы - лишь шум, перебор радиоволны, амплитуды и колебания на маленьком радио, каждый вечер говорящем: "Доброй Ночи... Это Мировая Волна".

Current Mood:
artistic
Current Music:
Тишина раскалённых крыш
* * *
(Из бесед с Eleanor Rigby)

Это было прекрасно... Время, когда мы просто валяли дурака вместе с lcfr... Сейчас он устроился на работу, хотя был лентяй лентяем, состриг гриву, что была длиннее моей, и ходит такой серьёзный... Родители говорят мне: посмотри на него, тебе тоже пора... А я всё сопротивляюсь.

Они ведь не знают, что это смерть... Смерть быть таким же, как все эти лица в тёмных подземелиях метро... Каждое утро, повиснув на грани между сном и явью, всматриваешься в зеркала чужих душ, а там... И от этого каждый день всё труднее, всё сложнее быть человеком крылатым, живущим лишь для полёта... И поэтому каждый день ищешь людей, во взглядах которых затаилось что-то... Быть может, вечное лето, быть может, суровые зимы... Главное, чтобы не тупое безразличие серой массы...
Current Music:
Спой мне, чтобы было страшно... Чтобы было щёкотно...
* * *
(Из писем к Eleanor Rigby)
Слишком много книг позади... Странных, непонятных. Одни с бокалом вина, но чаще в Ночной тиши при свете маленькой свечи в чёрном фонаре. Часто был чай: чёрный и зелёный; часто было просто молчание и ужасная усталость, но... Они остались позади: тысячи лиц, миллиарды голосов - всё оставили на хрупкой облатке души багровые росчерки когтей...
Слишком много книг про вампиров чтобы не понимать... Как можно не понимать Смерть после всего этого? Теперь в каждом рассвете и в каждом закате, в каждом шаге по рассыпающемуся кирпичу, в каждом вздохе и выдохе - смерть...
Физическая смерть страшна, но о ней не стоит думать, глядя на солнце... Она ужасна именно в такие моменты... Куда более прекрасна смерть культуры, смерть прошлого, оставляющие желание жить и радоваться бессмертию души... Смерть - великий художник, рисующий развалины, пустые чердаки, беспечные, залитые солнцем тротуары... Жизнь - это Смерть, и от того только приятнее каждое утро вставать, глядя в небо цвета черники, вставать, чтобы идти, подниматься, чтобы жить, вопреки, супротив...
Любить Смерть, чтобы ценить Жизнь...
* * *
log: gothic@conference.jabber.ru

(00:05:20) gotham: В детстве я мечтал стать капитаном корабля... Вести себе мановар или корвет, стоять на мостике, орать, что есть духу "Эй, подтянуть брумсель, отдать швартовые, саллаги"... я мечтал, что холодный ветер приключений будет солёным дыханием трепетать мои длинные чёрные волосы, а морская пена с клёкотом падать на новенький китель с медными пуговицами. я спал и грезил, видел далёкие острова, невиданные страны, мавров, пуритан, хищников, в общем всё то, что встречает порядочный эсквайер в долгом путешествии. Моя бригантина везла бы табак, специи, шелка из далёких стран за тёплым морем, и радостные матросы солнечными днями бегали бы по надраенной палубе, крича и куря трубки

gotham: А в итоге мой отчим колол себе какую-то дрянь, жутко матерился и избивал меня костылём
* * *
* * *
* * *

Previous